Антиглобализм

История диссидентского движения в СССР, а также последующая судьба известных диссидентов неоднократно затрагивалась в советской и постсоветской журналистике, публицистике, а теперь и в мемуаристике. Фактическая сторона дела известна достаточно хорошо. И все-таки многое еще требует осмысления. Слишком часто все сводится к простым и однозначным схемам.

Было время, когда любых диссидентов в нашей печати называли не иначе как “отщепенцами” и “предателями”. Теперь, наоборот, в средствах массовой информации господствует представление о них как о лучших людях своей эпохи. Понятно, что данная тема, что называется, еще “не остыла” — деятельность многих из бывших диссидентов еще продолжается, а проблемы, по которым они спорили с властью, еще остаются актуальными. Так что диссидентство — еще не вполне история. И все-таки, кажется, пора подводить некоторые итоги, попытаться рассмотреть вопрос без излишних пристрастий и морализаторства. Нс претендуя на раскрытие темы в короткой статье с исчерпывающей полнотой, вынуждены ограничиться лишь тезисным изложением своей точки зрения. Разумеется, несогласие может вызвать многое, начиная с использования самого термина “диссидентство”, который нередко считается неправильным. Однако этот термин уже превратился в определенного рода устоявшийся ярлык, к тому же, пожалуй, самый нейтральный из всех.

Диссидентское движение в собственном смысле слова сформировалось во второй половине 60-х гг., после отстранения от власти И.С.Хрущева. Образования типа подпольных кружков Краснопевцева или Пименова во второй половине 50-х гг. могут рассматриваться лишь как “преддиссидентство” уже потому, что они не создали непрерывной традиции.
Диссидентство зародилось и развилось в среде интеллигенции. Выходцы из других слоев вроде А.Марченко появлялись редко. Мы не знаем ни одной серьезной попытки диссидентов вести пропагандистскую работу среди широких масс населения, организовать сколько-нибудь массовые выступления, забастовки и т.д. Этим советское диссидентство отличалось от, казалось бы, похожего на него оппозиционного движения интеллигенции в Польше. Ограниченным было диссидентское движение и с точки зрения географического распространения: в основном оно концентрировалось в Москве, Ленинграде, в меньшей степени — в некоторых других крупных городах, но не ниже уровня областных центров.
Этим оно также отличалось от оппозиции в Польше и других восточноевропейских странах.

Следует упомянуть еще одну особенность, отличавшую паше диссидентство от антикоммунистической оппозиции в Восточной Европе: диссиденты, в подавляющем большинстве вышедшие из советской интеллигенции, не были связаны какой-либо преемственностью с русской дореволюционной интеллигенцией или буржуазией — в противоположность
Восточной Европе, где традиции прежней эпохи никогда не умирали и где “бывшие” и их потомки играли существенную роль среди антикоммунистов. Достаточно назвать В.Гавела, сына владельца киностудии “Баррандов”. У нас же к 60-м гг. ни “остатков” прежнего господствующего класса, ни потомков старой интеллигенции как особых социальных групп со
своей специфической психологией не существовало. Среди представителей старой интеллигенции одни погибли, другие оказались в эмиграции, третьи просто не дожили
до 60-х гг., а дожившие находились в уже очень почтенном возрасте. А потомки тех, кто остался на родине, растворились в советской среде. Лишь немногие среди диссидентов, в том числе А.Д.Сахаров, могли считать себя непосредственными продолжателями дореволюционных интеллигентских традиций. Остальные поначалу больше основывались на традициях советской школы, советской бытовой среды, очень часто и просоветски настроенной семьи. Почти никто из диссидентов более старшего возраста • родившихся в 1939-е годы и раньше), рассказывая о своей юности, не говорит о том, что изначально ненавидел советскую власть (это часто утверждают более молодые, оформлявшие свое мировоззрение уже при
существовании диссидентской традиции).

Даже А.Д.Сахаров, судя по его воспоминаниям, в 40-50-с гг. был хоть и далеким от политики, но не враждебным к строю человеком. Тем более принимал в юности многие коммунистические постулаты А.И.Солженицын. Уже как бы сложился традиционный стереотип биографии диссидента (кстати, и в этом, и в ряде других пунктов очень похожий на былой стереотип биографии старого революционера), сущность которого в том, что человек, воспитанный в советском духе, постепенно начинал понимать, что существуют иные ценности. Происхождение диссидентства из советской интеллигенции обусловило и некоторые его специфические черты, отличавшие его от восточноевропейской оппозиции. Во-первых,’будущие диссиденты не могли сразу стать тем. кем они стали в период активной “правозащитной” деятельности, тогда как их польские или чешские коллеги чаще всего изначально были антикоммунистами — хотя бы в глубине души. Обычно они проходили промежуточный этап поисков “социализма с человеческим лицом”. Во-вторых, что еще более важно, для диссидента никогда не был значим идеал восстановления прежнего общественного строя. В Чехии, в меньшей степени в Словакии, оппозиция 70-80-х гг. ностальгировала по временам Масарика, в Польше — по временам Пилсудского, у нас же времена Столыпина и Распутина мало у кого вызывали такое чувство (исключения будут упомянуты ниже).

Помимо советского воспитания играло роль еще одно обстоятельство, о котором многие не решаются говорить, но которое все же должно быть отмечено. Среди диссидентов
значительное место занимали люди угнетавшихся в царское время национальностей, прежде всего евреи. А им уж никак не мог нравиться строй, связанный для их дедов и
прадедов с чертой оседлости и жизнью в гетто.

В этом отношении советская диссидентская и близкая к ней по взглядам интеллигенция 60-80-х гг. резко отличалась от старой русской интеллигенции, еще довольно многочисленной в 20-40-е гг. Последняя считала эталоном жизнь до революции и была настроена очень патриотически. Со временный Запад такие интеллигенты не очень знали и не слишком им интересовались, хотя и могли говорить между собой, что “на Западе нас ценят выше”, СССР же для них независимо от отношения к Ленину или Сталину был все-таки “своей” страной.

Весомой лептой, укрепившей их патриотизм, были война и Победа. И Сталин под конец жизни во многом опирался именно на старую интеллигенцию, используя не только ее страх перед репрессиями, но и се патриотические и государственнические настроения. Не то было с интеллигентской элитой 60-х гг. В отечественной истории ее мог привлекать разве что период между Февралем и Октябрем (А.Галич, по воспоминаниям литературоведа 10.Андреева, однажды заявил, что его идеал — Февраль). Но он был слишком уж короток. Но зато был другой, гораздо более ощутимый идеал — современные США и Западная Европа. Снова был поднят, казалось бы, отошедший в прошлое вопрос славянофильства и западничества.
Значительная часть интеллектуалов, включая большинство будущих диссидентов, заняла крайне западническую позицию.

Нельзя также не учитывать, что будущие диссиденты старшего поколения и их друзья и коллеги были воспитаны в 20-30-е годы, в эпоху интернационализма. Последующее
изменение сталинской политики в сторону русского национализма и частичного возрождения дореволюционных традиций многими из них не принималось с самого начала. К тому же с середины 50-х гг. “Железный занавес” начал приоткрываться с обеих сторон. Стало ясно, что жизнь на Западе не столь ужасна, как это представлялось в советской прессе первых послевоенных лет. И более того: нельзя сбрасывать со счетов один очень важный фактор, обычно незамечаемый у нас. Становление диссидентства

не случайно совпало с эпохой, когда соревнование двух систем, исход которого долго было невозможно предсказать, начало идти с преимуществом Запада. Еще в конце 50-х гг., после запуска первого спутника, на Западе очень многие всерьез пытались выяснить, какие элементы советской системы следует заимствовать, чтобы не проиграть соревнование. Чаще всего речь шла о системе образования и подготовки кадров. Именно в это время отставание СССР от ведущих стран Запада по абсолютным показателям стало минимальным за всю советскую историю. А с начала 60-х гг. ситуация резко изменилась. И первым, кто у нас сделал выводы из этой ситуации, стала западнически настроенная интеллигентская элита.

Впрочем, она прошла в своем развитии ряд этапов. Во времена “оттепели” диссидентства еще не было по двум причинам. Во-первых, для большинства еще не завершился процесс отхода от советских идей. Уже не считали, что есть только одна “наша красная правда”, но еще не признали “красную правду” стопроцентной ложью. В это время были популярны идеи диалога с Западом, конвергенции, выработки какой-то третьей линии, которая взяла бы лучшее из обеих систем. Во-вторых, еще не была исчерпана вера в “очищение” сверху, которое связывалось с именем Н.С.Хрущева. Он вовсе не был единомышленником “шестидесятников”, но оказался их “попутчиком”. Хрущев, принадлежавший ко второму поколению советской номенклатуры и воспитанный па интернационалистских идеях 20-х гг., по личным причинам, борясь со сторонниками позднесталинской великодержавности, идеализировал 20-е гг., разоблачал все связанное с эпохой Сталина и стремился не отгородиться от мира, а наладить диалог с Западом и Востоком. “Шестидесятники” подталкивали его к более решительной борьбе со “сталинизмом”, нередко он колебался и отступал, но пока Хрущев был у власти, западники могли надеяться, что не все потеряно. Его отстранение от власти, воспринятое скорее положительно всем остальным обществом, стало тяжелым ударом для западнической интеллигенции. Для ускоренного формирования диссидентства октябрь 1964 г. имел даже большее значение, чем август 1968 г. Во всяком случае к 1968 г. оно уже окончательно сформировалось. События, последовавшие за октябрем 1964 г. (прекращение антисталинской пропагандистской кампании, частичная реабилитация Сталина в речи Л.И.Брежнева по случаю 20-летия Победы, провал попытки западников восстановить диалог с властью в начале 1966 г. в связи с письмом о взятии на поруки А.Синявского и Ю.Даниэля), окончательно привели западническую интеллигенцию к выводу о том, что власть в Кремле — не “наша” власть. Где-то с этого времени в кругах столичной элиты уже трудно было услышать слово “мы” применительно к СССР (например, если речь шла о внешней политике), хотя во времена Хрущева так еще говорили. Неудача чехословацкого эксперимента подорвала окончательно веру в “социализм с человеческим лицом”. Кто-то, конечно, мог еще долго оставаться на “шестидесятнических” позициях (есть и такие, как Виктор Розов, кто остался на них по сей день), но большинство все более склонялось к принятию той или иной западной точки зрения на мир — к тому же западные идеи и теории через многие легальные и нелегальные каналы постепенно стали знать лучше.

Однако, безусловно, круг западнической интеллигенции был шире, чем круг диссидентов. Разница была нс в идеологии: разброс взглядов от социалистических до последовательно либеральных был тем же самым и среди диссидентов, и среди их коллег, продолжавших занимать официальное положение в советской иерархии. Разница была прежде всего в степени социальной активности. Именно она в прошлом во многом определила судьбу старой русской интеллигенции: социально активные были обречены на скорую гибель или эмиграцию, пассивные оставались дома. Показательны здесь расхождения А.Д.Сахарова с его коллегами-физиками, описанные в его воспоминаниях. Они редко спорили по существу, с сахаровскими идеями обычно соглашались. Но для большинства физиков главным стремлением было сохранить возможность работать по любимой специальности, пусть в качестве платы за это была необходима внешняя лояльность системе. Власть, безусловно, учитывала это. Жесткие меры, предпринятые в 1966 г. и особенно в 1968 г. против “подписантов”, предотвратили массовый переход в диссидентство социально пассивных интеллигентов. Каждый теперь должен был делать осознанный выбор: заниматься оппозиционной политической деятельностью или остаться при своем деле. И большинство увлеченных своим делом ученых выбирало второе, хотя были и исключения. Помимо общеизвестного примера А.Д.Сахарова, можно назвать и как-то оставшегося в тени других диссидентов покойного К.И.Бабицкого. Он в 60-е гг. проявил себя как интересный и перспективный лингвист, но в августе 1968 г. принял участие в акции на Красной площади против ввода войск в Чехословакию и навсегда перечеркнул свою научную карьеру. Однако нередко в диссиденты уходили и люди профессионально нс слишком состоятельные, которым особенно нечего было терять.

Между очень узким слоем диссидентов (даже в “лучшие годы” вряд ли диссиденты в собственном смысле, не считая деятелей националистических движений в республиках, насчитывали тысячу человек) и значительно более широким слоем близких по мировоззрению, но соблюдавших “правила игры” интеллигентов существовала довольно четкая грань. Социально пассивные интеллигенты сочувствовали диссидентам, собирали для них деньги на адвокатов, хранили их рукописи, но в большинстве своем не вступали в их ряды, а зачастую считали их действия “несвоевременными” и “провоцирующими” власть на жесткие меры. И была еще одна социальная группа, промежуточная между интеллигенцией и номенклатурой, которую условно назовем “консультантами”. Эти люди успешно делали карьеру, соблюдали все ритуалы, а иногда и сами их придумывали, занимались интеллектуальным обслуживанием высшей номенклатуры, а иногда и попадали в ее периферию, составляя, например, кадры “либеральных” отделов ЦК вроде Международного. А в душе они все больше склонялись к западным системам ценностей и старались, действуя “по возможности”, как-то “либерализировать” политику власти. Они выступали в роли покровителей западнической интеллигенции, а в ряде случаев и диссидентов, хотя последние их не жаловали.

Не будем излагать достаточно известную фактическую историю диссидентства с конца 60-х до начала 80-х гг. Остановимся лишь на их идеях, целях и методах борьбы. Идеологически диссиденты были довольно неоднородны, однако пока они жили и действовали в СССР, их разногласия не играли существенной роли: сплачивало противостояние общему противнику. Зато в эмиграции, как это бывало многократно с эмигрантами прежних поколений, идейные разногласия и у них выходили на первый план. В общем русле оказывались даже люди, позитивные идеалы которых резко отличались от либерально-западнического большинства: достаточно упомянуть склонявшихся к старой России А.И.Солженицына или И.Р.Шафаревича. Разногласия обычно проявлялись лишь в словесных спорах, но если арестовывали “правого”, то за него всегда вступались “левые”, и наоборот.

Могли не совпадать у диссидентов и конечные цели. Всех их объединяло лишь стремление к ликвидации советской системы. Вопрос о том, что будет “потом”, мало интересовал большинство диссидентов. Лишь немногие, как А.И.Солженицын, пытались всерьез его обсуждать. Объединяло большинство диссидентов и представление о том, что советская система еще достаточно сильна и прочна и что они сами вряд ли дождутся се гибели. Тем самым реальная цель диссидентской деятельности состояла в неуклонном расшатывании системы, разоблачении ее акций, в распространении “вширь” противостоящих системе взглядов. С конца 60-х гг. уже не ставился вопрос о диалоге с властью. Публикация разного рода “открытых писем” А.Сахарова или А.Солженицына Брежневу или “вождям” с самого начала была рассчитана на то, что они будут отвергнуты. Реальными их адресатами были вовсе не те, к кому они были обращены. Диссиденты обычно не очень интересовались разногласиями в советском руководстве, нс стремились наладить отношения с кем-либо из него, считая его “тоталитарным злом” (нет никаких данных, например, о том. чтобы кто-либо из диссидентов выделял среди других руководителей М.(‘.Горбачева до 1985 г.). Отношение к власти у них было примерно таким же, как отношение к царской власти у русских революционеров.

Но методы их деятельности сильно отличались и от народовольческих, и от эсеровских, и от большевистских или даже меньшевистских. Здесь было несколько причин. Сказались малочисленность диссидентов, их неумение, а часто и нежелание вести работу в среде, отличной от интеллигентской. Сказалось сознательное нежелание многих диссидентов следовать методам борьбы, которые в прошлом привели к победе ненавистной им системы. Но сознательно или бессознательно диссиденты исходили еще из одного: значительного расширения роли информационных технологий в современном мире. И наконец, если русские революционеры XIX — начала XX в. рассчитывали прежде всего на свои силы и на силы своих союзников в собственной стране, то диссиденты (опять-таки осознанно или неосознанно) исходили из решающего значения позиции Запада в мировой политике.

По существу, главным оружием диссидентов была информация. В эпоху, когда в мире распространялись информационные технологии, усиливалась открытость и проницаемость информационного пространства, контроль над этим пространством сосредоточивался в руках США и их союзников, а СССР был главной силой, пытавшейся этому противодействовать, и такая тактика имела свой смысл. Деятельность диссидентов, достаточно разнообразная, во всех основных компонентах имела информационный характер. Диссиденты не слишком часто прибегали к традиционным методам информационной борьбы вроде распространения листовок, к их услугам были мощные средства информации на Западе. С одной стороны, они распространяли приходившие с Запада печатные материалы, книги, журналы. С другой — они давали западной стороне разного рода информацию о том, что происходило в СССР, которая потом возвращалась через радиоголоса и те же печатные материалы. Трудно назвать хотя бы одну фамилию деятеля диссидентского движения, который не имел совсем связей с западными средствами информации или тем более был принципиально •против таких связей. Советская власть брежневской эпохи пыталась по старинке создать обстановку информационной стерильности в стране, что в условиях “информационной революции» было делать все труднее, несмотря на все защитные меры вроде глушения радиопередач. Здесь диссиденты действительно нащупали (сами или с подсказки западных партнеров) слабое место системы. Многие люди, вовсе не враждебные строю, по крайней мере изначально, слушали “голоса” с большим интересом просто потому, что информационная стерильность надоедала.

Активное включение диссидентов в мировые информационные системы способствовало, кроме всего прочего, и широкому распространению информации о них самих. В 70-е гг. и в первой половине 80-х гг. США и некоторые другие страны, передавая сообщения о СССР, почти не пользовались материалами советской прессы, радио и телевидения. предпочитая им так называемые “диссидентские источники”. И, разумеется, одним из основных видов такой информации были сообщения о деятельности диссидентов и особенно об их преследованиях. Больше всего, безусловно, об этом шла речь в изданиях и радиопрограммах, предназначенных для СССР, но и в средствах массовой информации “для собственного потребления” материалов такого рода всегда было немало. Имена многих диссидентов в мире знали значительно лучше, чем, скажем, имена русских революционеров до 1917 г.

И все-таки, хотя диссиденты и были ведущими фигурами информационной войны между “первым” и «вторым” миром, нельзя переоценивать их значение. Их было мало. Слой “сочувствующих” был больше, но все же количественно не так уж велик. Роль диссидентов как “пятой колонны” Запада кого-то привлекала к ним, но еще большее количество людей отталкивала. А власть, перепробовав ряд способов борьбы с диссидентством, в конце концов нашла, видимо, оптимальный в тех условиях метод: выталкивание диссидентов за границу. Как правило, попадая за границу, они теряли свою былую привлекательность для мировых средств массовой информации (вспомним, как мало писали и говорили о А.И.Солженицыне в первой половине 8()-х гг., хотя он в это время активно печатался). А у нас из видных диссидентов к 1983-1984 гг. почти никого не осталось. Если бы руководство страны не побоялось знания А.Д.Сахаровым военных секретов, которых он, попав под конец жизни за рубеж, так и не выдал, и отправило его вместе с женой за границу, то, вероятно, к началу перестройки внутри страны и не было бы диссидентства как такового. Никуда все же не уйти от того факта, что в эти годы оно переживало глубокий кризис, а на смену уезжавшим и арестованным никто не пришел. И. надо думать, были на то и внутренние причины.

Сейчас часто говорят, что диссидентство подготовило перестройку. Насколько это верно? В приходе к власти М.С.Горбачева и его группы они не сыграли никакой роли. Взгляды горбачевской команды, по крайней мере в первые годы, скорее отражали “шестидесятническое” влияние и были далеки от диссидентских (вспомним, как одергивал Горбачев Сахарова, видя в его поведении скорее помеху своей деятельности). Правда, некоторые члены горбачевского окружения вроде А.Н.Яковлева к 1991 г. стали высказывать идеи вполне диссидентского характера (по крайней мере в отношении к советскому строю), но трудно сказать, насколько здесь сыграли роль именно диссиденты. Наибольшее значение из всего, что было связано с диссидентством, бесспорно, имела публикация в нужное время и в нужном числе экземпляров диссидентских книг и статей, прежде всего “Архипелага ГУЛАГ”. Чтение этой литературы именно в обстановке ожесточенной политической борьбы и внезапного отказа от информационной стерильности, о которой говорилось выше, заставило многих, и не только интеллигентов, пересмотреть свое отношение к революции, Ленину, а главное, к современной власти.

Но в ситуации 1989-1990 гг. роль диссидентства была значима главным образом использованием в политической борьбе их наследия прежних лет, хотя видные диссиденты в большинстве были живы. Роль давно написанного и изданного за рубежом «Архипелага ГУЛАГ” была намного значительней, чем свежего и, казалось бы, актуального сочинения того же автора “Как нам обустроить Россию?”.

Решения о публикации диссидентских сочинений прошлого принимали люди, никогда не участвовавшие в этом движении. И они же не были заинтересованы в пропаганде нового солженицынского труда, изданного, но не вызвавшего больших откликов. Сами же диссиденты, за небольшими исключениями (Сахаров, С.А.Ковалев), не играли в годы перестройки активной политической роли. Сложившееся к 1989 г. так называемое демократическое движение объединило в себе людей с разным прошлым — от диссидентов до бывших работников ЦК. Но ведущую роль в движении играли те, кто выше были названы “консультантами”, а то и просто выходцы из номенклатуры, как Б.Н.Ельцин. Показательно, что почти все знаменитые демократы сначала торжественно показывали свои партбилеты, а потом столь же торжественно их выбрасывали. Совсем другая картина наблюдалась, к примеру, в Чехословакии в те же годы, когда бывшие коммунисты образца 1968 г. оказались на новом историческом витке на вторых ролях, — в цене было последовательно антикоммунистическое прошлое. А у нас, по крайней мере в России (ситуация в национальных республиках требует особого разговора), антикоммунистов со стажем просто было очень мало. Те же, кто до 1985 г. поселился за границей, не торопились возвращаться (совершенно иное поведение революционеров-эмигрантов разных убеждений после февраля 1917 г.). Они так и остались на этапе “советов постороннего” и не включились в активную политическую жизнь. И почти никто не приехал ни в СССР, ни в постсоветскую Россию на постоянное жительство (из людей, чьи имена широко известны, это сделал только Солженицын, и то слишком поздно).

Причин этому может быть много. И вряд ли дело тут только в нежелании отказываться от западного комфорта или даже в утере корней. Такое объяснение слишком примитивно, хотя эти причины могли быть значимы для кого-то. Просто пришло осознание, что время прежнего диссидентства кончилось в 1985 г., а что делать дальше, для большинства стало неясно. Сначала часть эмигрантов пыталась продолжить прежнюю деятельность, отнесясь к Горбачеву как к главе все той же “тоталитарной империи”. Такой подход получил отражение в знаменитом “письме десяти”, опубликованном у нас в марте 1987 г. Но либеральная интеллигенция в самом СССР в это время уже не могла относиться к Горбачеву так же, как к Брежневу; она уже сочла, что он “представил гарантии”. Начался диалог либеральной интеллигенции с властью, а диссиденты просто не умели его вести, “консультанты” были здесь куда опытнее. Введение же политики гласности сделало просто ненужными основные методы диссидентской информационной деятельности.

Диссиденты были людьми слова, а не дела. Да и слово в 1990-1991 гт. уже нужно было другое: митинговое, рассчитанное на массового слушателя. Диссиденты же могли предложить лишь плоды кабинетных размышлений вроде того же “Как нам обустроить Россию?” или сахаровского проекта конституции. Эти два документа были различны по идеям, но равно оторваны от реальности. Смерть Сахарова лишила оставшихся в СССР диссидентов единственной яркой фигуры, а из эмиграции на его место никто не приехал. В событиях августа 1991 г. диссиденты и эмигранты не сыграли никакой роли, кроме чисто символической — Ростропович у “Белого дома”. Каждый из противостоявших лагерей возглавляли выходцы из той же советской коммунистической среды.

Если в августе 1991 г. бывшие диссиденты были хотя бы едины, то потом прежние соратники окончательно разошлись. Одни требуют полного запрета КПРФ в коммунистической идеологии. Сочинения других наши современные коммунисты прорабатывают в политкружках так же, как труды Ленина. Одни поддерживают нынешнюю власть, видя в ней гарантию против возврата к прошлому, другие выступают против нее, считая, что ничего, в принципе, не изменилось и у власти те же коммунисты, лишь сменившие лозунги. Но почти все, как и раньше, работают в сфере информации, пусть методы теперь иные. Их не преследуют, но редко когда слушают, а если слушают, то не те люди, что раньше: публицистика А.А.Зиновьева, покойных В.Е.Максимова и А.Д.Синявского активно используется коммунистической и патриотической печатью. В отличие от стран Западной Европы никто из бывших диссидентов не занял высоких государственных постов — а кто занял, задержался ненадолго. Лишь некоторые из них избраны в Думу, а в исполнительной власти их нет вообще.

И это закономерно. Среди диссидентов могли быть талантливые, смелые и убежденные люди, но все же это движение было верхушечным, чисто интеллигентским. Оно не смогло стать массовым, держась прежде всего на поддержке извне. В.И.Ленин писал в анкетах в графе “Род занятий” — “литератор”, но он прежде всего был крупным политическим деятелем. Диссиденты же, независимо от их намерений и склонностей, были именно “литераторами”, борцами в информационной сфере. Даже иного плана акции, например семерых диссидентов на Красную площадь, были значимы как информационные события: мир должен был знать, что в СССР есть люди, негодующие по поводу ввода войск в Чехословакию. Поскольку в эпоху мировой информационной революции и отставания от нее СССР диссиденты сосредоточились на восполнении “белых пятен”, то их деятельность имела определенный эффект. А в годы перестройки накопленная и специально подобранная ими информация сыграла роль в борьбе за умы советских людей. Но когда времена изменились, не диссиденты принимали решения и не диссиденты вели за собой людей. В отличие от коммунистов у нас или антикоммунистов в Восточной Европе 80-х гг. диссиденты не смогли создать того, что сейчас социологи называют контрэлитой, то есть людей, способных управлять государством, брать на себя ответственность и приобретать компетентность в сфере руководства (у нас и сейчас здесь господствуют люди с советским номенклатурным опытом). Бывшие диссиденты и сейчас остались “литераторами”. И еще одно. Позиция диссидентов целиком или большей частью основывалась на чистом отрицании коммунизма и советского опыта. Дать убедительную “картинку” будущего, будь то образ невиданного в истории справедливого общества или образ возврата в собственное прошлое, они не смогли. Что делать дальше, как только прежний строй рухнул, они не знали. И теперь лучшее, что могут бывшие диссиденты, — это обличать пороки нынешнего строя. Спасибо им и за это. Но этого мало.